ВСЕ, ЧТО ВЫ ХОТЕЛИ ЗНАТЬ О СОВРЕМЕННОМ ГОРОЖАНИНЕ, НО СТЕСНЯЛИСЬ СПРОСИТЬ

Аватар пользователя Горнова Галина

В 2017 году в издательстве Strelka Press вышла книга «Горожанин: что мы знаем о жителе большого города?»[1]. Книга вызвала широкий общественный резонанс и оживленные дискуссии. Междисциплинарный сборник статей освещает специфику жизни человека в большом городе. Авторы сборника – культурологи и философы, политологи, экономисты, филологи, архитектор и психолог, рассматривают разные аспекты существования человека в городе. Статьи из сборника представлены на ряде сайтов в открытом доступе, с их полными текстами можно ознакомиться по ссылкам. Предлагаем вам краткий обзор основных идей.

 

Структура книги: сборник состоит из 11 статей, сгруппированных в четыре тематических раздела: конфликт, сообщество, среда, утопия. Автору обзора наиболее интересными показались первый и последний разделы сборника.


 

КОНФЛИКТ


Открывает сборник статья культуролога Виталия Куренного «Сила слабых связей. Горожанин и право на одиночество». (С. 14–29).

В. Куренной делает программное заявление, что для исследователей культуры ключевым является смысловое содержание городского пространства: как люди видят и понимают город. И сегодня наиболее интересным является исследование города как области практических смыслов. (С. 17).

Автор обращается к классическим идеям Г. Зиммеля, О. Шпенглера об одиночестве горожанина, чтобы подкрепить тезис о том, что город – производитель одиночества, и этот теоретический смысл порождает вполне определенные поведенческие стратегии.

Современное общество – общество модерна. Город – квинтэссенция модерна в его противоположности традиционному обществу как аграрному и общинному устройству жизни. Мы, собственно, и узнаем о появлении цивилизации модерна, когда значительная часть населения перемещается в города.

Один из основных упреков городу – город производит одиночество, отчуждает людей друг от друга. Современные урбанисты решают бороться с таким положением дел, хотят восстановить некий утраченный порядок общинной формы, идут в городские дворы и подъезды, но не находят там никакого сообщества. Это их расстраивает, и они проводят некие мероприятия, чтобы собрать заново территориальные коммьюнити, neighborhood (С. 18–19). Надо отметить, что урбанисты пытаются делать это достаточно давно: еще Харви Кокс в 1965 году в книге «Мирской град: Секуляризация и урбанизация в теологическом аспекте» писал о разочаровании, которое постигло протестантских пасторов, когда они обнаружили, что их прихожане – жители многоэтажных домов уклоняются от общения со своими соседями, пасторы пытались изменить положение дел, но потерпели неудачу, так как подошли к горожанам с мерками деревенской теологии и натолкнулись на их защитную реакцию – вежливый отказ от лишнего общения[2]. Также стоит отметить, что подобные практики по вовлечению в сообщества одним из первых в России в своей деятельности стал продвигать Институт «Стрелка».


В. Куренной высказывает несогласие с тем, что такие практики обязательны. Он подчеркивает, что город – современный, модерновый город – это прежде всего уникальная возможность для человека как раз не быть частью никакого сообщества. Город – это уникальная культурная лаборатория, которая позволяет человеку быть одному, полностью не зависеть от большой семьи, клана, общины. (С. 19).

Культуролог делает крамольное заявление: «Когда я слышу постоянные разговоры о том, что городская политика должна строиться вокруг и ради сообществ, у меня возникает ряд вопросов. Например, не является ли эта политика простым отражением наблюдаемой, увы, сословности и клановости нашего общества, когда в жизни человека определяющую роль играет не профессионализм, а клановые связи и прочие «знакомства». У нас есть некий парадигмальный пример индивидуалистической якобы аномии – разбитая лампочка в подъезде. <…> жители должны бы собраться на собрание, начать там некую «коммуникацию» и вкрутить лампочку или починить лавочку. <…> у меня лично нет ни малейшего желания быть частью такого урбанистического коммьюнити в подъезде и начинать сложную коммуникацию по поводу лампочки. (Прим.: сложных коммуникаций хватает и на работе, дома нужен отдых). Городское общество, конечно, должно быть устроено так, чтобы граждане могли заплатить за эту лампочку профессиональному электрику. И никакие внешние стимулы к тому, чтобы вовлечь меня в дополнительные формы демократической коммуникации, я оценить, к сожалению, не могу». (С. 21).

Города – это также и пространство, где люди все еще ценят одиночество и возможность не вступать ни в какие дополнительные коммуникации, кроме самых формальных функциональных взаимодействий и прохладных ритуалов вежливости. Уникальность современного города не в том, что в нем есть сообщества. Сообщества есть и были всегда. Уникальность города в том, что он позволяет вам не быть частью сообщества, позволяет быть индивидуалистом-буржуа. В. Куренной обращается к Одо Маркварду, выдвинувшему тезис, что культура модерна предполагает мужество быть буржуазным и мужество быть одиноким. (С. 22).

В городе происходит креативное разрушение социальных связей. Например, в концепции Стива Фуллера – университет выступает как специфическая форма разрушения социального капитала. Университет – это один из важнейших институтов городской культуры, это культурный восприемник античных школ – основополагающей для западной цивилизации модели «пайдейи», т.е. свободного образования и воспитания. Отталкиваясь от концепции Фуллера, городскую цивилизацию модерна можно в целом трактовать именно как институт творческого разрушения социальных связей. Есть классическая работа Марка Грановеттера, посвященная «силе слабых связей». В ней он утверждает, что слабые связи – это важнейший фактор профессиональной и карьерной мобильности человека. Кроме того, именно коммуникация в сети слабых связей является наиболее информативной. Сильные связи – это связи оформленных сообществ, семьи, близких друзей и др. Слабые связи – деловые встречи, контакты по работе – являются наиболее информативными. (С. 23).

Город дает возможность освободиться от власти сообщества и в то же время открывает возможность для выстраивания слабых связей, которые носят поверхностный, функциональный характер, опосредованный ритуалами городской вежливости. Эта деловая коммуникация не слишком нравится людям, привыкшим к тесным персональным отношениям в рамках сообщества. По Р. Флориде, креативный класс состоит из индивидуалистов, отказывающихся от уютного домашнего мира сильных связей и осознанно выбирающих слабые социальные связи. Для Флориды важным показателем привлекательности города для креативного класса является высокий уровень толерантности, что, как разъясняет В. Куренной, и означает ослабление власти влиятельных сообществ, которые, как правило, достаточно негативно настроены по отношению к чуждым культурам. (С. 23–24).

Толерантность означает, что мы научились понимать относительность как своих собственных, так и чужих культурных привычек и стереотипов. Ошибка мультикультурализма в том, что он предлагает занять позицию благожелательной терпимости к таким культурным образцам, которые исключают симметричную терпимость. Толерантность означает лишь то, что мы готовы мириться с некоторыми вещами, которые нам активно не нравятся (иначе это не толерантность, а безразличие), – но в рамках определенных границ и до определенных пределов. (С. 25). Но когда к вам приходит глобальная цивилизация модерна, это означает также принципиальный поворот к вашему историко-культурному  истоку. Потому что именно в силу того, что модерн не имеет корней, люди впервые начинают их чувствовать: только тут рождается «историческое чувство», т.е. понимание того, что локальная культура и ее история имеет значение. Только культура модерна умеет сохранять прошлое, ценить храмы – в том числе и мертвых богов. Борьба за сохранение историко-культурного наследия сегодня в России – удел лишь крупных городов, да и то в весьма неоднородном виде. (С. 27).

Историческое чувство, интерес к местной истории и культуре критически зависит от того, что в это локальное пространство приходит динамика цивилизации модерна и глобального города. В противном случае все попытки ее стимулировать будут не более чем вымороченными бюрократическими программами развития. Для человеческой жизни важно сохранить соразмерный человеку горизонт смысловой повседневности, в том числе и в области урбанистики. Потому что он является единственным средством против политики единого «большого» стиля – главного эстетического достижения малокомфортных политических режимов авторитарного типа. (С. 28–29).

Полный текст статьи

 

 Екатерина Шульман «Придется договариваться. Почему у горожанина будущего будут спрашивать про все». (С. 30–47).

Политолог Екатерина Шульман пишет, что город – это родина политики. Он предполагает скученность большого количества людей на ограниченном пространстве, на котором они вынуждены договариваться друг с другом. Горожане обречены на политическую деятельность, если понимать под ней отстаивание своих интересов и достижение компромиссов с другими. Все в городе ходят по одним улицам, ездят на одном общественном транспорте или на машинах по одним и тем же дорогам, <…> и при этом все горожане чрезвычайно отличаются друг от друга – уровнем образования, достатком, режимом дня и др. Человек, живущий в городе, учится двум вещам: взаимодействию и толерантности. Город пригоден для существования только в условиях общественного согласия, иначе он превращается в машину смерти. (С. 33). При отсутствии согласия, при отсутствии механизмов достижения и поддержания этого согласия, город – это машина смерти. Потому что он рассчитан только на слаженную работу всех его жителей. Любые перебои с электричеством, связью, водоснабжением, канализацией, транспортом, подвозом продовольствия почти моментально превращают его в ад. (С. 44).

Е. Шульман указывает на следующий факт политической реальности: численность городского населения России чуть больше 74%, поэтому не будет преувеличением сказать, что Россия – это страна городов и горожан. (С. 34). Правда, при этом возникает вопрос, а сформировано ли городское сознание у большей части жителей городов? Разделяют ли они тезис, приведенный чуть выше, что город – это в первую очередь про права, а про комфорт – уже после?

Средний житель России – это не крестьянин, не колхозник и даже не былинный гопник или люмпен-пролетарий. Это городской житель, который в основном занят не физическим трудом, а работает в сфере обслуживания, в торговле, в офисе. Он с большой долей вероятности будет иметь высшее образование. Что это говорит о политической структуре? В действиях власти, выраженных в нормативных документах, мы видим попытки политически дискриминировать это городское население. Дискриминация происходит путем отказа в избирательных правах. В большинстве крупных городов у нас фактически отменены прямые выборы мэра. (С. 35).

Второе заметное действие власти – это специфическая («лепестковая») нарезка избирательных округов, с которыми мы столкнулись на выборах в Госдуму. Электоральная идентичность городов размывается таким образом, чтобы в рамках избирательных округов к куску, где проживает городское население, обязательно был прирезан некий фрагмент села. Это происходит в таких масштабах, которая мировая избирательная практика еще не знала. На выборах не было чисто городских округов. Это было сделано для того, чтобы в будущем парламенте не были представлены города как таковые, чтобы они не образовывали некую политическую единицу и группу интересов. Городское население – это самое политически не представленное население России. Вывод напрашивается сам собой: наша политическая система неадекватна нашей политической географии. (С. 36).

Современный город перестал быть городом рабочих, он стал городом офисных работников, но еще продолжает быть городом бедных людей, которые каждый день едут на работу. Новые средства связи и новые технологии, возможно, изменят и это. Тогда люди все больше будут работать удаленно дистанционно, будет размываться само понятие «рабочего дня». (С. 39).

На наших глазах возникает социум тех, кого нынче социологи называют прекариатом, – людей без определенного места работы с непостоянной занятостью. Для них характерно предпочтение аренды и разных форм шеринга, а не владение собственностью, исходя из экономических, этических и экологических обстоятельств. Эти люди чаще не создают семьи в традиционном понимании термина. <…> имеют постоянные или непостоянные связи, но не имеют общего хозяйства. По российскому Семейному кодексу семью определяет не половое поведение ее членов, а именно совместное ведение хозяйства. Нет хозяйства – нет и семьи.

Человечество впервые достигло такого уровня благополучия , что для выживания не нужна семья. <…> в постиндустриальном обществе семья перестала быть экономически необходимой, можно сказать, что это и есть нетрадиционное и новое явление, а отнюдь не однополые браки <…> легализация однополых браков в Европе и США как раз не прогрессивный, а консервативный шаг, направленный на поддержку института семьи.  <…> угроза этому институту идет не от воображаемых гомосексуальных сообществ, а от совершенно гетеросексуальных людей, не имеющих возможности или необходимости создавать семью, которую мы привыкли видеть и которая произрастает из аграрного и постаграрного индустриального общества. Как будет видоизменяться семья, мы пока до конца не понимаем, но это тоже будет чрезвычайно сильно влиять на городскую жизнь. Советский тезис о размывании границ между мужчиной и женщиной, городом и деревней, умственным и физическим трудом оказался к концу ХХ века ближе к реальности, чем можно было предположить. (С. 40).

Вслед за В. Куренным, Е. Шульман также отмечает, что урбанисты очень любят слово «сообщество». Если они понимают, о чем говорят, то они предлагают горожанам самоорганизовываться, защищать свои интересы – то есть участвовать в политическом. Правда, чаще всего они этого не понимают, так как не видят сферу конфликтных взаимодействий в этой самоорганизации. Политика – это все, где есть интересы и борьба. Ни с чем так не боролась советская власть, как с самоорганизацией и самоуправлением. Коллективизация приветствовалась только на словах, на деле – социальность уничтожалась, искоренялись любые навыки совместного действия и публичного высказывания. Одинокий атомизированный человек оказывался перед единой репрессивной машиной. Для этого была убита сельская община и традиционная семья. (С. 44).

Противоречия между примитивной административной системой управления и сложным социумом, который в России вырос за последние 50 лет (а особенно за последние 25 лет), – это основной движущий механизм нашего политического процесса. Центр противоречия – угнетенные горожане, которые не представлены ни на каком уровне власти, ни в каком властном органе, которые не имеют своего представительства ни в каком виде. Им отказано в базовых политических правах, а они очень сильно хотят их иметь, даже если не формулируют это для себя именно этими словами. Причем эта непредставленность совершенно сознательно сконструирована. Возможно, страсти, которые возникают по поводу пресловутого городского благоустройства и выплескиваются в соцсети, потому что больше некуда, имеют своей причиной ровно это – отсутствие политического представительства. Учет интересов – это то, для чего нужна политическая система. Наша политическая система на нынешнем этапе развития общества не отвечает потребностям и нуждам населения крупных городов. (С. 45–46).

В будущем горожанин не будет ходить на работу, но это парадоксальным образом означает, что люди будут работать все время. (сокращение рабочего времени до четырех дней в неделю и шести часов в день – это попытка мыслить в терминах и категориях ХХ века). Во многом трудовая функция горожанина будет состоять в чтении и письме. Не будет постоянного места работы – «проектная работа», не будет профессии на всю жизнь. Новая экономика – это экономика человеческой добавленной стоимости, основанная не на ресурсах, а на людях, их труде и творчестве, этот новый горожанин и будет основным налогоплательщиком и источником всех благ. Поэтому у него будут спрашивать про все. (С. 46–47).

Полный текст статьи

 

Алексей Новиков «На-стройка вместо стройки. Свобода выбора вместо «проекта свободы». (С. 48–67).

 Президент компании Habidatum Алексей Новиков напоминает о неприемлемости доминирования архитекторов и градостроителей над горожанином. Взгляд с высоты птичьего полета приводит к соблазну абсолютного контроля над городским пространством и практикам «социальной инженерии», которые ни к чему хорошему не приводят. Урбанист стал парламентарием и посредником в поле междисциплинарного невнимания городских специалистов друг к другу. (С. 51).

 Инженер-коммунальщик Ильдефонс Серда спланировал и построил Барселону, как будто бы он был полевым социологом, прислушивающимся много лет к местным городским каталонским общинам, а социолог Патрик Геддес спроектировал Белый город Тель-Авива так, как будто запечатлел в городском плане идеалы свободного общества. Серда и Геддес положили начало подлинной урбанистики как уважения планировщика к человеку. С появлением урбанистики мы видим полную смену ориентиров у градостроителей и архитекторов. Вопрос: «Если мы построим это, они придут?» едва ли не вытесняет традиционные темы, связанные со стилями и конструкциями. Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо чтобы для урбанистов основными авторитетами стали основатели герменевтики Аврелий Августин, Поль Рикер, Вильгельм Дильтей, Ханс-Георг Гадамер. Если по В. Каганскому, география – это герменевтика ландшафта, то городская планировка – это герменевтика города. (С. 53–54).

За сменой ориентиров в городском планировании стоит представление о городской среде как экономическом капитале. Теперь она, а не предприятия города – главный ресурс. Она – основа налоговой базы города и его привлекательности для бизнеса. При этом городу все равно, что производят корпорации, находящиеся в нем, ему важно, чтобы они давали максимально разнообразный спектр профессиональных и социальных ролей. Выражение «экономический капитал» применительно к городской среде – это не метафора. У экономического капитала есть ряд особенностей, которые имеют прямое отношение к городскому пространству. (С. 55).

Классический горожанин есть порождение высокой городской плотности. В конечном счете, это порождает высокую плотность социального взаимодействия и деловой активности. (С. 57).

Город служит многим поколениям своих жителей. Большая часть ответственности связана с преобразованиями среды для следующих поколений горожан. Если городской управленец этого не делает, он просто некомпетентен. (С. 59).

В градостроительстве пришло время идеологов общественной свободы: лорда Актона, Николая Бердяева, Фридриха фон Хайека. Они не градостроители, а исследователи человеческой свободы. Главное, не превратить их взгляды в доктрины преобразования городского сообщества. Город, спроектированный по лекалам Джейн Джекобс, может оказаться еще более жесткой формой социальной инженерии (Прим.: если не брать в расчет другие точки зрения). Ведь главное в свободе не проект, а возможность выбора. Город – это спор о себе самом, а градостроительство есть свод правил этого спора. (С. 67).

 

СООБЩЕСТВО

 

Юрий Григорян «От демиурга к партнеру. Как архитекторы увидели горожан». (С. 70–77).

Архитектор Ю. Григорян начинает статью с разговора о необходимости разграничения профессий архитектора и строителя/девелопера, так как большая часть претензий, предъявляемых архитекторам, должна быть отнесена к сфере девелопмента.

Ю. Григорян отмечает, что гражданское общество повышенное внимание к архитектуре проявило тогда, когда в Москве возникло движение по сохранению исторического наследия и завязалась живая дискуссия по поводу общественных пространств: какими они должны быть, кто должен решать, какими они будут, для кого они создаются?

Традиционный взгляд архитекторов на горожан – это «обитатели произведений архитектуры». Миссия архитектора – улучшить жизнь горожанина. В цивилизации модерна архитектор играл роль демиурга, он задавал горожанам правила жизни. Сейчас все изменилось, и горожанин, и архитектор – соучастники рождения архитектурных форм. (С. 73–74).

Однако, по большей части, горожане продолжают оставаться объектом (а не субъектом) городского развития, они не оказывают никакого влияния на архитектурную политику, но им внушают, что все делается именно для них. Проблема в том, что среднестатистического горожанина тяжело персонифицировать. Кто такие архитекторы и чиновники – понятно, а кто горожане?

Город – политическое пространство столкновения интересов горожан, представителей власти, предпринимателей. Доминирует тот, у кого сильнее воля и политический (экономический) ресурс. У девелопера – сильная воля, есть ресурсы. Он «продавливает» то, что ему нужно, на долю горожанина остается только роль покупателя. Однако, и у горожанина есть свобода воли: он может не покупать себе квартиру в гигантском муравейнике, даже при том, что квартиры там дешевые, а средств всегда не хватает. Таким выбором горожане поддерживают неразборчивого в средствах девелопера и также делят с ним ответственность за создание городских пространств, непригодных для разумной, красивой и удобной жизни. (С. 75–76). Хочется добавить в продолжении этих тезисов Ю. Григоряна, что только в отличие от девелопера, они расплачиваются за свой выбор тем, что вынуждены жить в этом пространстве, возможно, не до конца отдавая себе отчет в том, почему они живут так плохо. Интересно, а чем расплачивается девелопер?

Полный текст статьи

 

Михаил Алексеевский «Городская антропология. От локальных «племен» к глобальным потокам». (С. 78–99).

Руководитель центра городской антропологии «Стрелки» М. Алексеевский рассказывает о том, как городская антропология складывалась как разновидность прикладной антропологии, выходила из классических этнографических исследований, использовала антропологические методы изучения экзотических сообществ для исследования городской повседневности. Как именно зародилась интенция сообщества жителей воспринимать как городские «племена», и подходить к описанию субкультур, используя язык этнографии. Также М. Алексеевский указывает на проблемы и ограничения, с которыми сталкивается современная городская антропология, и отмечает начало формирования «пространственного поворота» в антропологических исследованиях города.

Полный текст статьи

 

Г. Юдин и М. Фаликман излагают сформировавшиеся в философии классические представления о человеке как о существе политическом, нуждающемся в жизни в сообществе (Г. Юдин) и о том, каким образом когнитивные перегрузки, испытываемые городским жителем в большом городе, повышают его уровень стресса, согласно классической теории Г. Селье, объединенной с не менее классической структурацией городского пространства К. Линча (М. Фаликман). (С. 100–134).

 

СРЕДА

Максим Кронгауз «География слов. На каком языке говорят горожане». (С. 138–149).

Филолог М. Кронгауз поднимает фундаментальную проблему языка города и отмечает, что «сегодня, говоря о каком-либо большом языке, мы на самом деле говорим о языке города. Если мы имеем в виду язык сельского населения, то мы должны это специально оговорить: например, сказать, что речь идет о диалекте. … Мы говорим о русском, французском и других языках, подразумевая язык больших городов». (С. 141).

М. Кронгауз затрагивает тему локальной лексики разных городов и иллюстрирует ее классическими примерами языковой разницы Москвы и Санкт-Петербурга: «батон», «шаурма» и «подъезд» в Москве, «булка», «шаверма» и «парадная» в Санкт-Петербурге, и достаточно малоизвестным примером из «сибирского русского языка» – прозрачный файл для хранения бумаг жители Сибири почему-то часто называют «мультифорой». (С. 142).

Автор статьи отмечает, что Москва как столица – это место влияния языка глобального мира (английского) на русский язык. В провинции русский язык более консервативен и независим от внешних влияний.

Помимо привычного нам термина «диалект» (региональный вариант языка), существуют и другие «лекты», в частности, «социолект» (социальный вариант языка). За диалектами уже устойчиво закрепилось значение языка сельского, а новый термин «региолект» описывает разные городские языки, различающиеся небольшим набором лексики. (С. 143).

Язык существует как консервативная система, но поскольку язык «живой», на него также действуют глобальные социальные изменения. С 90-х годов прошлого века с осознанием свободы, свободы слова, запустился процесс освобождения от части культурных правил – в языке это выразилось как разрушение границ между литературным языком и жаргонами (молодежным, субкультурным, гламурным, профессиональным, бандитским и т.д.). (С. 143).

Возможно, в будущем каким-то образом проявится влияние лексики гастарбайтеров (обиходных словечек из таджикского, киргизского и др. языков) на речь горожан, но пока лингвисты не могут зафиксировать этот процесс, вероятно, он проявится со временем. (С. 145).

 

Олег Шибанов «Горожанин как экономический агент. Абстракция и реальность». (С. 176–193).

Экономист О. Шибанов размышляет о макроуровне и микроуровне экономических исследований применительно к городу, показывает ограниченность макроэкономического подхода к экономическому поведению горожанина, при котором тот в духе классических исследований модерна предстоит существом сугубо рациональным, четко представляющим свои выгоды и потери от осуществляемых им каждодневных экономических выборов. Этот подход устарел. Современная экономическая наука становится гораздо ближе к психологии. Поведенческая и институциональная экономика показывают, что человек намного более сложное существо и не всегда руководствуется даже здравым смыслом в своих поступках. (Если кто-то хочет более подробно ознакомиться с этим крайне интересным направлением экономической теории, ее доступное изложение есть в книгах по институциональной экономике и лекциях, размещенных на видеохостинге YouTube, декана экономического факультета МГУ, профессора А.А. Аузана).

 

О. Шибанов предлагает рассмотреть три сферы решений горожанина как экономического агента: потребление, финансовое поведение и рынок труда. В сфере потребления горожанин не оказывается достойным представителем типа homo economicus, рациональным существом, максимизирующим полезность, о чем свидетельствует его поведение на шопинге, а также его жизненные стратегии по отношению к образованию и здравоохранению. Автор приводит в пример систему образования в США, которая, с одной стороны отличается достаточно высокой стоимостью обучения, а с другой стороны, является работающим инструментом вертикальной социальной мобильности: выгоды от образования очевидны и легко представимы даже в денежном измерении – каждый уровень образования (бакалавриат, магистратура, докторантура) повышает ежегодных доход индивида в среднем на 20%. И даже при этом люди не так часто, как ожидалось бы, выстраивают свою образовательную траекторию. Видимо, потому что в России образование уже давно перестало быть социальным лифтом, автор не рассматривает образовательные стратегии наших сограждан. (С. 183–184).

Финансовое поведение горожанина по сбережению и распределению доходов определяется рядом вполне объективных факторов, прежде всего, не очень высоким уровнем доходов среднего российского горожанина. Мы, как и жители многих других стран, попадаем в «ловушку минимального дохода». Трудно сохранить здоровье, получить хорошее образование и пробиться достаточно высоко, стартуя с низкой позиции, в том числе потому, что бедные люди чрезмерно много курят и употребляют алкоголь, чем повышают свои риски болезней и смерти. (С. 185).

Для российского рынка труда характерны структурные перекосы – низкая мобильность работников, низкий уровень безработицы (что вроде и хорошо, но он оборачивается снижением реальных зарплат вместо увольнений).

Рациональность выбора в долгосрочных финансовых стратегиях повышается в развитых странах. О. Шибанов иллюстрирует это отношением к пенсионным накоплениям. На фоне происходящей сейчас пенсионной реформы поведение россиян не показалось автору обзора таким уж неоправданно нерациональным (Однако, будем справедливы – не стоит забывать, что книга была издана, как минимум, за год до инициируемой правительством пенсионной реформы).

О. Шибанов неоднократно обращается к концепции либертарианского патернализма Nudge Р. Талера и К. Санстейна, посвященной архитектуре выборов потребителей. «Nudge» буквально переводится как «подталкивание», в этой концепции речь идет о том, что зачастую наш экономический выбор не так свободен, как может показаться на первый взгляд, и что подталкиванием можно поощрять действия экономического агента в сторону большей рациональности для его же блага. О. Шибанов приводит пример действии этой стратегии лучшего выбора: если вы хотите помочь горожанину накопить на пенсию и увеличить доступные пенсионным фондам деньги для инвестиций, то можно предложить людям некоторые «опции по умолчанию» – отчисление фиксированного процента зарплаты на пенсию, в дополнение к стандартным налогам, что должно существенно увеличить пенсионные накопления людей. В свою очередь, пенсионные фонды могут инвестировать эти средства в развитие городской инфраструктуры – строительство дорог, аэропортов, создание качественной городской среды. (С. 191–192). Пример хороший, только сейчас в сиюминутной повседневности воспринимается не очень радужно. В этой связи вспоминается концепция другого современного экономиста Т. Нассима – концепция «Черного лебедя», которая описывает воздействия случайных и внезапных событий на экономику. В данном случает, в нашей стране то, что касается вопросов пенсионных накоплений, подвержено резким и достаточно случайным изменениям. Возможно, нерациональность горожанина в этом случае представляется лучшей стратегией?

 

УТОПИЯ


Заключительная четвертая часть сборника содержит единственную статью. Это статья искусствоведа и архитектурного критика  Григория Ревзина – одна из лучших статей сборника «12 москвичей, не мокнущих под дождем. Идеальный горожанин в ХХ веке». (С. 196–211).

Заранее скажу, что я не буду объяснять смысл названия, почему эти горожане не мокнут под дождем, и не перечислю все 12 типов, чтобы предложить вам самим поиграть в некое подобие игры на внимательность «Найди всех спрятанных животных/птичек/6 отличий и т.д.». В таких играх задача зрителя/читателя – отыскать неочевидное. Однако хочу привлечь ваше внимание к основным тезисам.

Г. Ревзин, используя методологию М. Вебера, описывает идеальные типы горожан ХХ века, правда, пишет он не о горожанах вообще, а об образе москвича. Впрочем, автор не обманывает читателя – именно это указано в первой части названия статьи. В крупных провинциальных городах большая часть этих типов также встречается, только не в такой концентрации. Хронологически описание направлено от наших дней к истоку века: от «хипстера» к «красному профессору».

Хипстер – первый из горожан, не мокнущих под дождем, это представитель «пролетариата креативных индустрий». Именно с субкультурой хипстеров почему-то связывают запрос на общественные пространства, в которых можно проводить время, не проявляя ни потребительской, ни деловой активности. Запрос на парки, озеленение, пешеходное передвижение, демократические городские кафе (+ распространение бесплатного Wi-Fi и трудно объяснимую любовь к велодорожкам) Г. Ревзин также приписывает этой субкультуре. Эти элементы складываются во вполне осознанную и четко артикулируемую систему ценностей. (С. 199).

Собственно, московское благоустройство декларирует реализацию такой программы. Проблема только в том, что небольшое количество людей разделяют эти взгляды – это образованная молодежь, включенная в европейский контекст, вряд ли по всей России (да и в Москве) наберется 1% людей, существующий в таких же ценностных координатах.

Духовные предки хипстеров – хиппи – заложили начало «урбанистики», в которой учитывается ценность сообщества, сомнения в ценностях государства и бизнеса, потребность в общественных пространствах, антипотребительское поведение, альтернативный транспорт и др. В Россию урбанистика пришла как готовый набор решений, которые уже были опробованы в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Барселоне и воспроизведены без рефлексий.

Хипстер, впрочем, как и хиппи, никогда не был идеальным горожанином для власти. Идеалом для нашей власти был тип «комсорг», демонстрирующий органичное владение «двоемыслием»: прозападные ценности массовой западной культуры и активная публичная поддержка государственной идеологии в погоне за материальным и карьерным ростом – сочетаются в этом типе абсолютно непротиворечиво. В годы перестройки казалось, что этот тип уходит вместе с позднесоветским прошлым, что люди стали свободны и такое циничное конкурентное поведение уже не будет давать никаких преимуществ. Однако сейчас этот тип возродился, выслуживаясь и добиваясь материальных благ, создает пропагандистскую ксенофобскую и патриотическую (псевдопатриотическую?) новостную повестку. (С. 200).

Еще один современный нам тип горожанина – это «человек сети», также представитель креативного класса, идеальный горожанин 2010-х годов, ему равно отвратительны типы и хипстера, и комсорга. Но физическое бытие его явно проблематично – он обитатель виртуальной реальности социальных сетей. (С. 201).

Далее Г. Ревзин перебирает идеальные типы позднесоветского, зрелого советского времени, и периода становления советской власти, заканчивая свою типологию «красным профессором», по ленинскому определению – «пролетарием, овладевшим всеми знаниями человечества». (С. 208). Происходит странная закольцовка – пролетариат креативных индустрий конца века встречается с интеллектуальным пролетарием становления советской власти… Нам, горожанам, когда-нибудь удастся выбраться из этого круга?

В заключении статьи Г. Ревзин замечает, что все эти образы горожан – это маски социальной идентификации, плохо согласующиеся между собой. Они появляются, потому что человек по природе своей испытывает потребность в социуме, социальность есть один из главных продуктов на рынках культуры. Ситуация такова, что несоответствие между продуктом, который конструируют профессионалы, и потребностями горожан – скорее правило, чем исключение. Эти идеальные типы никогда не соответствовали реальности, являлись профессиональным конструктом, мифом.

Генезис всех профессиональных образов достаточно очевиден. Профессиональным идеалом становится тот образ горожанина, который является общераспространенным культурным типом в предшествующую эпоху. Если «красные профессора» 30-х годов ХХ века выросли из большевистской утопии пролетария, овладевшего мировой культурой, то легко догадаться что хипстеры собянинской модернизации Москвы – это реализация утопии 90-х годов, России, отказавшейся от советской власти и превратившейся в нормальную европейскую страну, вроде Португалии, догнать которую в начале 2000-х обещал президент Путин. Профессиональный идеал в этом случае устремлен вовсе не в будущее, а в прошлое и аппелирует к настроениям горожан, которых уже нет. (С. 210).

Что касается власти, то ей более или менее все равно, каким будет идеальный горожанин. Ей важно того, который уже есть, встроить в свою повестку дня. Но реальный горожанин не поддается «ухватыванию». И в ряде случаев власть покупает его субститут в виде профессионального образа горожанина и порождает гибриды: покупает образ хипстера, чтобы замаскировать комсорга, который должен стать ролевой моделью для горожанина, спрятавшегося от реальности в сети.

Г. Ревзин предсказывает, какие два типа горожан будут ждать нас в ближайшем будущем. Профессиональным идеалом станет человек сети на улице, его дизайн-кодом – аpple-среда, город виртуальных яблонь. Возможно, на ветви придется подсаживать покемонов в виде двуглавых орлов. (С. 211).

 

Фото: Евгений Гурко (Colta.ru)

 

 

 

 

 


[1] Горожанин: что мы знаем о жителе большого города? М.: Strelka Press, 2017. 216 с.

 

[2] Кокс Х. Мирской град: Секуляризация и урбанизация в теологическом аспекте. М.: Восточная литература, 1995. С. 60.

Комментарии

Отправить комментарий

Содержимое этого поля является приватным и не будет отображаться публично.
АНТИСПАМ
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
X
Вы можете войти с зарегистрированным именем пользователя или вашим e-mail адресом.
Пароль чувствителен к регистру.
Загрузка